По радио, рекламируя книги, обязательно вставляют слово – страсть (תשוכה, lust), на русском нет одного слова для определения, тшука - необузданная страсть, безудержное влечение и т.п. Убийство и тшука в Неаполе, Загадочный незнакомец и тшука в Бат Яме и т. д.
Без неё, пресловутой страсти, тяжело продать прозу. Не легко изобразить её в прозе и в стихах, пример Сафо-Катулл почти единственный, ещё трудней со страстью в реальной жизни.
Чуть не упустила Месопотамскую страсть в Песнь Песней, масло, стекающее с пальцев на замок и на землю, боюсь, добавляю что-то от себя, наверняка кончилось замком, замок был из дерева, засов. Если бы замок был из металла, масло бы сделало блестящую дорожку и капало бы на каменный пол или на голые ноги, а старое высохшее дерево засова легко впитывает масло. Мелкие детали делают своё дело, детали, такие как простокваша в неприличной книге Набокова об алчной Аде.
Продолжая эту тему, хочу я напомнить о Гоголе, точнее о полёте, о двух полётах, полёт кузнеца Вакулы на водевильном( по словам Набокова) чёрте в В вечерах на хуторе… и полёт философа Хомы с настоящей ведьмой на спине в Вие. Первый полёт похож на полёт Маргариты Булгакова, летишь как на дельтоплане, и что-то происходит на земле и вокруг в воздухе, мелкие фигуры там и сям, светила, воздух свистит и прочее.
Но второй полёт….
Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга, небо, долины - все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влажно-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину.Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине. Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему - и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось, - и вот она опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, обсыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде... Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что?Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью... "Что это?" - думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть.Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение.Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможденный, растерянный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал все заклятья против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то слабее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.