Наш друг Роберт, житель Таллина, но выросший в Грузии, в семье сосланных или убежавших, вспомнил как-то слова своей бабушки о том, что город должен пахнуть кофе, ванилью и тёплым сливочным маслом, а не помойкой, имея в виду современный этому высказыванию город Таллин. Для нас, уральцев, это звучало сильным преувеличением, но простительным, ведь Роберт был не типичным эстонцем, а эстонцем с грузинским темпераментом. Таллин же для нас был почти заграницей со своим модным журналом Силуэт. Что можно было тогда сказать о Свердловске?
Чехову не понравился Урал, когда он проездом на Сахалин останавливался в Екатеринбурге. Около входа в гостинице до сих пор весит мемориальная доска в память об этом событии. Меня эта доска всегда возмущала. Он писал, что его поразила грубость нравов и облика местных мастеровых и заводчиков, а городские власти привесили ему доску.
Кто бы мне рассказал, как повлияло на моральный облик населения города исчезновения в течение короткого периода становления новой власти рабочих, того, что заполняло жизнь людей - церквей и публичных домов.
Однако даже душевной чёрствости уральцев не хватило на то, чтоб самим ликвидировать царскую семью с домочадцами в подвалах дома Ипатьева, на подмогу были позваны бойцы венгерского легиона. Про венгров я ничего плохого сказать не хочу, непонятно только, почему незнание языка или не местное происхождение принимается как извиняющий момент. Янычары тому близкий пример, да что далеко ходить.
Неумелая казнь царской семьи похожa на фантом, многократно преломленное отражение, как в рассказе Чехова, неумелой казни декабристов. Помните, что-то было не в порядке с верёвками. Вероятно, об этом уже написано, и не один раз. А вы говорите, разбудили Герцена.
Яффо пахнет и кофе, и ванилью, и свежим хлебом, и хумусом, и рыбой, и наргилами, но иногда запахи не очень-то приятные: канализация, гниющий мусор и кошки. Иной раз дух захватывает у прохожего. Я думаю, мы живём в переходный период. Как сейчас дела в Таллине?
Вечером я иду по улице Эйлат домой в сторону Яффо, оптовые магазины одежды, со странными вневременными моделями в витринах, уже закрыты. На обочинах тротуара стоят, лежат мешки с мусором. В тёмно-голубом пространстве между домами передо мной плывёт лодочкой тонкий полумесяц. На мгновение мне кажется, что я была здесь всегда.
Можно сказать, что зима кончилась, наступила весна, на фиговом дереве в нашем садике начали распускаться мощные почки. Медовые колибри лихорадочно носятся вокруг цветущих кустов, я смотрю, не появилось ли где гнездо. Есть ясные приметы весны, хотя трудно иной раз отличить весну от осени, в этом коренное отличие Ближнего Востока от Урала.
Не надо воспринимать упомянутое фиговое дерево, как символ корней, пущенных в почву. Почвы нет, есть 40 сантиметров земли, насыпанной над крышей подземного гаража, и опять-таки и этот факт не следует рассматривать как метафору.
Всё, пришли хамсины, уличные музыканты на Ибн-Гвироль не в силах поднять смычки или нажать на клавиши, они сидят неподвижно и смотрят на прохожих, которые движутся в нирване и с отвращением вдыхают сухой разреженный воздух. Следующего дождя надо ждать полгода.