Я шла по улице, посматривала на свои ноги и думала, что ботинки из России не выдержат этой безумной тропической зимы. Шла я по улице Герцеля, мимо мебельных магазинов; продажа, видимо, шла вяло, и продавцы разглядывали прохожих, стоя у входа. Семь лет страна ждала дождливой зимы, и она пришла.
Небесные трубы открылись, хляби разверзлись, днем и ночью шли дожди, наполняя землю водой. Новым эмигрантам объяснили, что такую зиму долго ждали, и они мужественно пробирались сквозь ливни, машин ведь тогда у них не было.
Ботинки пропускали воду и превратились из белых в серые с намеком на бурый. Я шла на работу, это был мой второй рабочий день. В первый день агент фирмы, поставляющей кадры для ухода за больными на дому, после краткого обзора обязанностей и прав, привел меня в дом Розы и Хаима.
Роза, я сразу назвала ее про себя бабой Розой, была моложавой женщиной крепкого сложения, серо-желтые кудряшки выбивались из-под ситцевой косынки, фартук опоясывал крутые бедра. Энергичные движения ее не вязались с несчастным выражение на лице. Иногда это выражение менялось на подозрительное, иногда на сладкое, в то время как взгляд небольших серых глаз оставался ясным и бдительным.
Хаим лежал на кровати в спальне, худой красивый старик-еврей, я села рядом на стул и начала старательно исполняя роль сиделки. После общих расспросов, жалоб и стенаний Хаим начал рассказывать о своей жизни с таким чувством, как будто долго ждал этого момента. Во время войны он, один из большой семьи, бежал из Польши в Россию. Там его арестовали и сослали в Сибирь на лесоповал. По дороге в лагерь поезд Хаима сделал большую остановку в Свердловске, во всесоюзном центре сортировки зеков. В каких поездах возили советских заключенных? На сортировочной станции с названием "Сортировочная" на окраине города была зона, огражденная глухим высоким забором; что там было за забором, жители города не знали, хотя, может быть, в заборе были дырки, и было какое-то сношение с внешним миром. Надо же, какое совпадение, ведь я из Свердловска.
Для меня эта станция была просто следующей после вокзала по дороге на дачу в деревне Решеты, тоскливым местом с бесконечными полосами рельс и морем товарных вагонов, на пути из города электричка часто задерживалась там, и этот вид из вагонного окна навсегда впечатался в памяти жителей города, чьи дачи были на западном направлении.
Хаим рассказывал о лагере, и я представляла себе ту жизнь, то, что мы узнали из перестроечного ”Огонька”. Несчастные голодные люди работают в замороженной тайге, одеты они в серые старые ватники, лица замотаны грязными шарфами, иней вокруг рта, ноги в обмотках и в несусветной обуви. Вышки, крики охранников, лай собак, далекие холодные звезды светят с бесчувственного черного неба, костер с дымом, пахнущим кедровой смолой. От этого запаха становится еще холодней, и отчаяние сжимает душу.
Надо вставить карту Гулага.
Но Хаим был удачлив и недолго работал на лесоповале. Дело в том, что он был портным. Лагерное начальство и их жены быстро открыли, что в их распоряжении есть мастер из Лодзя, и судьба Хаима свернула к выживанию. Он делал все, шил мужские костюмы, строил приталенные пальто из синего габардина на ватной подкладке, с воротником из чернобурки, шил нарядные платья из льющегося цветастого крепдешина или даже из креп-жоржета, который буквально не имеет никакого веса. То есть обшивал начальство в лагере и в соседних поселках. Его перевели на вольное поселение, и в посёлке он познакомился со своей красавицей Розой. Вот её фотография тех лет. Он признался, что никогда больше в своей жизни не был окружен таким почетом и лаской.
В России не очень-то часто мне приходилось слышать такие рассказы. Люди не любили об этом рассказывать, а если рассказывали, то не вдавались в подробности. Я знаю только один случай, когда человек спасся бегством от репрессий, он уехал из дома, когда почувствовал опасность ареста. Страна большая, и могли быть перебои в связи между районами. Я вспомнила младшего брата моего дедушки. Детское, очень далекое воспоминание о темной комнате, об измождённом чёрном лице умирающего на белой подушке. Взрослые стоят около двери, смотрят на это лицо и разговаривают шелестящим шепотом высоко над моей головой. Он тоже считал, что ему страшно повезло, в Магадане его определили на работу в конюшне, где он и жил; лошадей содержали в относительном тепле, и не было резона морить их голодом. А те, в галстуках и шляпах, которых привозили на этапных кораблях из далёких городов России, быстро погибали, "мёрли как мухи".
Он вернулся с женой и двумя детьми, мальчиком и девочкой чуть старше меня. Женщина и дети были какой-то чужой породы, худые, с испуганными большими светлыми глазами и белесыми ресницами и бровями. Чужие и ненужные. Потом они уехали куда-то, куда - я не знаю, про них никто никогда не вспоминал.
Мне было тогда 5-6 лет, я стараюсь сейчас вспомнить свои чувства, и, кроме страха, открытия какой-то ужасной тайны, вспоминаю свою странную гордость из-за приобщения к страшныму словам Магадан, лагерь и Сталин. Позже рассказала мне бабушка, как в один день арестовали в округе почти всех молодых неженатых парней, раскрыли "контрреволюционный заговор", какой такой заговор, удивлялась она, среди неграмотной деревенской бедноты. Значит, послали их на Калыму, когда было им было по 18-20 лет.
Небесные трубы открылись, хляби разверзлись, днем и ночью шли дожди, наполняя землю водой. Новым эмигрантам объяснили, что такую зиму долго ждали, и они мужественно пробирались сквозь ливни, машин ведь тогда у них не было.
Ботинки пропускали воду и превратились из белых в серые с намеком на бурый. Я шла на работу, это был мой второй рабочий день. В первый день агент фирмы, поставляющей кадры для ухода за больными на дому, после краткого обзора обязанностей и прав, привел меня в дом Розы и Хаима.
Роза, я сразу назвала ее про себя бабой Розой, была моложавой женщиной крепкого сложения, серо-желтые кудряшки выбивались из-под ситцевой косынки, фартук опоясывал крутые бедра. Энергичные движения ее не вязались с несчастным выражение на лице. Иногда это выражение менялось на подозрительное, иногда на сладкое, в то время как взгляд небольших серых глаз оставался ясным и бдительным.
Хаим лежал на кровати в спальне, худой красивый старик-еврей, я села рядом на стул и начала старательно исполняя роль сиделки. После общих расспросов, жалоб и стенаний Хаим начал рассказывать о своей жизни с таким чувством, как будто долго ждал этого момента. Во время войны он, один из большой семьи, бежал из Польши в Россию. Там его арестовали и сослали в Сибирь на лесоповал. По дороге в лагерь поезд Хаима сделал большую остановку в Свердловске, во всесоюзном центре сортировки зеков. В каких поездах возили советских заключенных? На сортировочной станции с названием "Сортировочная" на окраине города была зона, огражденная глухим высоким забором; что там было за забором, жители города не знали, хотя, может быть, в заборе были дырки, и было какое-то сношение с внешним миром. Надо же, какое совпадение, ведь я из Свердловска.
Для меня эта станция была просто следующей после вокзала по дороге на дачу в деревне Решеты, тоскливым местом с бесконечными полосами рельс и морем товарных вагонов, на пути из города электричка часто задерживалась там, и этот вид из вагонного окна навсегда впечатался в памяти жителей города, чьи дачи были на западном направлении.
Хаим рассказывал о лагере, и я представляла себе ту жизнь, то, что мы узнали из перестроечного ”Огонька”. Несчастные голодные люди работают в замороженной тайге, одеты они в серые старые ватники, лица замотаны грязными шарфами, иней вокруг рта, ноги в обмотках и в несусветной обуви. Вышки, крики охранников, лай собак, далекие холодные звезды светят с бесчувственного черного неба, костер с дымом, пахнущим кедровой смолой. От этого запаха становится еще холодней, и отчаяние сжимает душу.
Надо вставить карту Гулага.
Но Хаим был удачлив и недолго работал на лесоповале. Дело в том, что он был портным. Лагерное начальство и их жены быстро открыли, что в их распоряжении есть мастер из Лодзя, и судьба Хаима свернула к выживанию. Он делал все, шил мужские костюмы, строил приталенные пальто из синего габардина на ватной подкладке, с воротником из чернобурки, шил нарядные платья из льющегося цветастого крепдешина или даже из креп-жоржета, который буквально не имеет никакого веса. То есть обшивал начальство в лагере и в соседних поселках. Его перевели на вольное поселение, и в посёлке он познакомился со своей красавицей Розой. Вот её фотография тех лет. Он признался, что никогда больше в своей жизни не был окружен таким почетом и лаской.
В России не очень-то часто мне приходилось слышать такие рассказы. Люди не любили об этом рассказывать, а если рассказывали, то не вдавались в подробности. Я знаю только один случай, когда человек спасся бегством от репрессий, он уехал из дома, когда почувствовал опасность ареста. Страна большая, и могли быть перебои в связи между районами. Я вспомнила младшего брата моего дедушки. Детское, очень далекое воспоминание о темной комнате, об измождённом чёрном лице умирающего на белой подушке. Взрослые стоят около двери, смотрят на это лицо и разговаривают шелестящим шепотом высоко над моей головой. Он тоже считал, что ему страшно повезло, в Магадане его определили на работу в конюшне, где он и жил; лошадей содержали в относительном тепле, и не было резона морить их голодом. А те, в галстуках и шляпах, которых привозили на этапных кораблях из далёких городов России, быстро погибали, "мёрли как мухи".
Он вернулся с женой и двумя детьми, мальчиком и девочкой чуть старше меня. Женщина и дети были какой-то чужой породы, худые, с испуганными большими светлыми глазами и белесыми ресницами и бровями. Чужие и ненужные. Потом они уехали куда-то, куда - я не знаю, про них никто никогда не вспоминал.
Мне было тогда 5-6 лет, я стараюсь сейчас вспомнить свои чувства, и, кроме страха, открытия какой-то ужасной тайны, вспоминаю свою странную гордость из-за приобщения к страшныму словам Магадан, лагерь и Сталин. Позже рассказала мне бабушка, как в один день арестовали в округе почти всех молодых неженатых парней, раскрыли "контрреволюционный заговор", какой такой заговор, удивлялась она, среди неграмотной деревенской бедноты. Значит, послали их на Калыму, когда было им было по 18-20 лет.
Я слушала Хаима, расспрашивала о мелочах, старалась передать ему моё сочувствие. Хаима утомил рассказ, но видно было, что он доволен: «Вот русская душа»,- приговаривал он, нежно поглаживая мою руку своей лёгкой старческой рукой, тут уже я не выдержала, захлюпала носом. Так закончился первый рабочий день.
Я шла под дождем по лужам и думала, что скоро я смогу купить себе теплые красивые ботинки, вот как раз витрина с надписью «Italian style». Сколько тут обувных магазинов!
Промокшая и, конечно же, с мокрыми ногами добралась, наконец, я до квартиры Розы и Хаима и позвонила в дверь. После продолжительной паузы Роза приоткрыла дверь: « Я уж думала, что ты не придешь»,- сказала она, откидывая цепочку и пропуская меня в дом. «Сегодня мы займемся делом, достаточно рассказов», – продолжила она,- «Сколько мне досталось за этот год, как он заболел, сколько новых морщин появилось, не могу смотреть на себя в зеркало. Ты думаешь, легко мне было выбить нам помощницу? Мы люди бедные, положена нам поддержка, в конце концов!»
И мы принялись за уборку. Во время работы Роза завела свой рассказ о переездах после войны, сначала в Польшу, а потом в Израиль. О жизни во времянке, которая раскалялась на летнем солнце и не спасала от холода зимой. О сыне, которого обижали и били дети, уже освоившиеся в барачном поселке в дюнах около Нетании. О бедности. О том, как они поднялись на ноги, и даже была у них одно время мастерская и доходы. А сейчас вот они застряли в этом районе, откуда давно уехали все приличные люди, а их места заняли люди странные и подозрительные, снимают здесь квартиры иностранцы и разная прочая шушера. О войне, что была прошлой зимой и как она смело оставалась во время воздушной тревоги дома, лежала на кровати, глядя в потолок и обращая мольбы к Господу. Твоё счастье, что ты тут недавно и не понимаешь до конца, куда приехала сама и привезла семью.
Я начала мыть посуду. Баба Роза принесла мне ведерко с серой студенистой массой, пояснив, что это не только самое лучшее средство для мытья посуды, но и самое дешевое. Еще она добавила, что горячая вода –" люксус", для таких бедняков как они. По правде говоря, я не люблю мыть посуду, даже если горячая вода неэкономно бьет из крана и мыльная пена отдает лесным ветром, но поняла, что тут нет места для дискуссии. Чистота была для Розы целью бытия. «Вся моя жизнь прошла в домашней работе, никогда не было у меня времени на кофе и сплетни с подругами. Никогда я не выходила на работу. С утра до ночи мыла, убирала, готовила, стирала. В шесть часов утра я уже с тряпкой в руках. Ведь было время, когда не было газовых плит и стиральных машин, приходилось кипятить белье на плите с дровами и ворочать огромным баком»,- гордилась или жаловалась она.
На следующий день я получила выговор за плохо сполоснутые вилки, но лицо хозяйки было не сердитым, а просветленным и торжественным. Без перехода Роза объявила, что она является свидетелем Иеговы и главная ее задача на этот момент - приобщить меня к свету истины. Мне стало не по себе, но виду я не подала. Стесняясь и волнуясь, как начинающая учительница, начала Роза лекцию с положения в иудаизме и христианстве, плавно перейдя к общему кризису в современном обществе. У нее был под рукой и наглядный материал, глянцевые брошюры с картинками, изображающими, как ”волк пасется рядом с ягненком” и розовощекие дети, побросав костыли, бегут навстречу нарядному, умытому Иисусу. Все это напомнило мне журнал ”Корея”, который на полгода как-то выписал Изик ещё в Свердловске. Потом Роза усадила меня диван в гостиной, дала Библию в руки. Я зачитывала подходящие главы, а Роза кратко и эмоционально комментировала прочитанное. Хаим тоже участвовал в уроке, он видел нас со своего ложа через открытую дверь. Он немного всплакнул о Рае, который мы потеряли из-за любопытной и лукавой Евы, начал ругать ее, как будто была она ему дальней родственницей, переходя на идиш и польский, снова всплакнул о своей старости и бессилии. Я с удовольствием зачитывала ”причты”, как называла их Роза, хотя в данном случае они служили доказательством близкого конца света и сияющего бессмертия для избранных, и мне в это общество точно не попасть.
Так проходили дни в разговорах со стариками, в уборке чистой квартиры, в чтении святых текстов и обсуждении деталей Розиного будущего после Страшного Суда. Было понятно, что не только для меня, но и для Хаима нет места в бесконечности, что-то было в его списке, и Роза смотрела на него как на пропащего.
По правде говоря, в доме Розы была грязь. Она существовала на потолке на кухне и в ванной комнате и имела субстанцию сочной зеленой плесени. Роза обвиняла соседа сверху, то ли душ у него был не в порядке, то ли поливал немилосердно свои цветы на крыше (какой полив при таких дождях?), но говорить с ним боялась, и называла его «это существо». Роза раздобыла лестницу, я залезла наверх и поняла, что не очень люблю чистить потолки. Роза суетилась вокруг лестницы, терпение её иссякло, она велела мне слезть, залезла на лестницу сама и уверенными движениями стала счищать плесень. Запах лесной трущобы придушил меня. Это была работа без конца- хорошие условия для выращивания плесени были в ту зиму.
Как-то, спускаясь по лестнице в подъезде, я встретила соседа сверху. Это был симпатичный молодой мужчина в жакете, надетом на майку, майка красиво облегала его женскую грудь. Я не была готова к таким видам и, непроизвольно зажмурившись, поспешила выйти на улицу.
Прошел месяц, и я получила отказ от работы. Роза позвонила, и после привычных жалоб сообщила, что ее дочь, только она одна понимает, как ей, Розе, невмоготу, предложила устроить Хаима в специальное учреждение. Придется ей, Розе, побегать по чиновникам, лишенных всякого намека на сердце, впрочем, для таких бедняков, как они, нет другого пути. Еще она добавила, что мне не хватает сноровки для простой работы, и что я должна искать себе что-нибудь более деликатное. И что я обязана купить себе новую обувь, есть в Яффо очень дешевые магазины и совсем даже не плохие, ее дочь там покупает и очень довольна.
Я не жалела о том, что рассталась с Розой, было у меня подозрение, что печенье, которое она оставляла на столе в тарелочке было пересчитанно, что до Хаима...
Приближался Пурим, на который сам Бог велел идти дождям. За ужином старший сын сказал, что на праздник он поедет в Иерусалим, где собираются активисты движения КАХ. Одноклассник, член КАХа, берет его туда в знак особого доверия. Для меня это слово звучало патриотично. Она видела его фотографию с классной поездки в Негев, славный круглолицый парнишка в белой ермолке, кулак поднят в движении ”No Pasaran!”
После ужина, это было на исходе субботы, всей семьей мы пошли к Сюзан Делаль. Как всегда, там была музыка и танцы на внутренней площади. Тогда я не понимала, что эта неуемная радость жизни была следствием конца войны, которую мы на этот раз пропустили. После танцев я засыпала с умиротворенным чувством: ישו קדוש, кажется, наша жизнь здесь устраивается потихоньку.
Мы тогда жила на перекрёстке Шлуш - Шабази, в доме с высокими потолками, большими окнами и мраморным узорчатым полом, чей восточный орнамент кое-где путали длинные трещины. Ночами дом трепетал под громовыми раскатами и ураганными порывами, и я сквозь сон представляла, что мы пересекаем бурное море на старом, но еще крепком судне.
Я шла под дождем по лужам и думала, что скоро я смогу купить себе теплые красивые ботинки, вот как раз витрина с надписью «Italian style». Сколько тут обувных магазинов!
Промокшая и, конечно же, с мокрыми ногами добралась, наконец, я до квартиры Розы и Хаима и позвонила в дверь. После продолжительной паузы Роза приоткрыла дверь: « Я уж думала, что ты не придешь»,- сказала она, откидывая цепочку и пропуская меня в дом. «Сегодня мы займемся делом, достаточно рассказов», – продолжила она,- «Сколько мне досталось за этот год, как он заболел, сколько новых морщин появилось, не могу смотреть на себя в зеркало. Ты думаешь, легко мне было выбить нам помощницу? Мы люди бедные, положена нам поддержка, в конце концов!»
И мы принялись за уборку. Во время работы Роза завела свой рассказ о переездах после войны, сначала в Польшу, а потом в Израиль. О жизни во времянке, которая раскалялась на летнем солнце и не спасала от холода зимой. О сыне, которого обижали и били дети, уже освоившиеся в барачном поселке в дюнах около Нетании. О бедности. О том, как они поднялись на ноги, и даже была у них одно время мастерская и доходы. А сейчас вот они застряли в этом районе, откуда давно уехали все приличные люди, а их места заняли люди странные и подозрительные, снимают здесь квартиры иностранцы и разная прочая шушера. О войне, что была прошлой зимой и как она смело оставалась во время воздушной тревоги дома, лежала на кровати, глядя в потолок и обращая мольбы к Господу. Твоё счастье, что ты тут недавно и не понимаешь до конца, куда приехала сама и привезла семью.
Я начала мыть посуду. Баба Роза принесла мне ведерко с серой студенистой массой, пояснив, что это не только самое лучшее средство для мытья посуды, но и самое дешевое. Еще она добавила, что горячая вода –" люксус", для таких бедняков как они. По правде говоря, я не люблю мыть посуду, даже если горячая вода неэкономно бьет из крана и мыльная пена отдает лесным ветром, но поняла, что тут нет места для дискуссии. Чистота была для Розы целью бытия. «Вся моя жизнь прошла в домашней работе, никогда не было у меня времени на кофе и сплетни с подругами. Никогда я не выходила на работу. С утра до ночи мыла, убирала, готовила, стирала. В шесть часов утра я уже с тряпкой в руках. Ведь было время, когда не было газовых плит и стиральных машин, приходилось кипятить белье на плите с дровами и ворочать огромным баком»,- гордилась или жаловалась она.
На следующий день я получила выговор за плохо сполоснутые вилки, но лицо хозяйки было не сердитым, а просветленным и торжественным. Без перехода Роза объявила, что она является свидетелем Иеговы и главная ее задача на этот момент - приобщить меня к свету истины. Мне стало не по себе, но виду я не подала. Стесняясь и волнуясь, как начинающая учительница, начала Роза лекцию с положения в иудаизме и христианстве, плавно перейдя к общему кризису в современном обществе. У нее был под рукой и наглядный материал, глянцевые брошюры с картинками, изображающими, как ”волк пасется рядом с ягненком” и розовощекие дети, побросав костыли, бегут навстречу нарядному, умытому Иисусу. Все это напомнило мне журнал ”Корея”, который на полгода как-то выписал Изик ещё в Свердловске. Потом Роза усадила меня диван в гостиной, дала Библию в руки. Я зачитывала подходящие главы, а Роза кратко и эмоционально комментировала прочитанное. Хаим тоже участвовал в уроке, он видел нас со своего ложа через открытую дверь. Он немного всплакнул о Рае, который мы потеряли из-за любопытной и лукавой Евы, начал ругать ее, как будто была она ему дальней родственницей, переходя на идиш и польский, снова всплакнул о своей старости и бессилии. Я с удовольствием зачитывала ”причты”, как называла их Роза, хотя в данном случае они служили доказательством близкого конца света и сияющего бессмертия для избранных, и мне в это общество точно не попасть.
Так проходили дни в разговорах со стариками, в уборке чистой квартиры, в чтении святых текстов и обсуждении деталей Розиного будущего после Страшного Суда. Было понятно, что не только для меня, но и для Хаима нет места в бесконечности, что-то было в его списке, и Роза смотрела на него как на пропащего.
По правде говоря, в доме Розы была грязь. Она существовала на потолке на кухне и в ванной комнате и имела субстанцию сочной зеленой плесени. Роза обвиняла соседа сверху, то ли душ у него был не в порядке, то ли поливал немилосердно свои цветы на крыше (какой полив при таких дождях?), но говорить с ним боялась, и называла его «это существо». Роза раздобыла лестницу, я залезла наверх и поняла, что не очень люблю чистить потолки. Роза суетилась вокруг лестницы, терпение её иссякло, она велела мне слезть, залезла на лестницу сама и уверенными движениями стала счищать плесень. Запах лесной трущобы придушил меня. Это была работа без конца- хорошие условия для выращивания плесени были в ту зиму.
Как-то, спускаясь по лестнице в подъезде, я встретила соседа сверху. Это был симпатичный молодой мужчина в жакете, надетом на майку, майка красиво облегала его женскую грудь. Я не была готова к таким видам и, непроизвольно зажмурившись, поспешила выйти на улицу.
Прошел месяц, и я получила отказ от работы. Роза позвонила, и после привычных жалоб сообщила, что ее дочь, только она одна понимает, как ей, Розе, невмоготу, предложила устроить Хаима в специальное учреждение. Придется ей, Розе, побегать по чиновникам, лишенных всякого намека на сердце, впрочем, для таких бедняков, как они, нет другого пути. Еще она добавила, что мне не хватает сноровки для простой работы, и что я должна искать себе что-нибудь более деликатное. И что я обязана купить себе новую обувь, есть в Яффо очень дешевые магазины и совсем даже не плохие, ее дочь там покупает и очень довольна.
Я не жалела о том, что рассталась с Розой, было у меня подозрение, что печенье, которое она оставляла на столе в тарелочке было пересчитанно, что до Хаима...
Приближался Пурим, на который сам Бог велел идти дождям. За ужином старший сын сказал, что на праздник он поедет в Иерусалим, где собираются активисты движения КАХ. Одноклассник, член КАХа, берет его туда в знак особого доверия. Для меня это слово звучало патриотично. Она видела его фотографию с классной поездки в Негев, славный круглолицый парнишка в белой ермолке, кулак поднят в движении ”No Pasaran!”
После ужина, это было на исходе субботы, всей семьей мы пошли к Сюзан Делаль. Как всегда, там была музыка и танцы на внутренней площади. Тогда я не понимала, что эта неуемная радость жизни была следствием конца войны, которую мы на этот раз пропустили. После танцев я засыпала с умиротворенным чувством: ישו קדוש, кажется, наша жизнь здесь устраивается потихоньку.
Мы тогда жила на перекрёстке Шлуш - Шабази, в доме с высокими потолками, большими окнами и мраморным узорчатым полом, чей восточный орнамент кое-где путали длинные трещины. Ночами дом трепетал под громовыми раскатами и ураганными порывами, и я сквозь сон представляла, что мы пересекаем бурное море на старом, но еще крепком судне.
No comments:
Post a Comment